Неординарные преступники и преступления. Книга 1 - Алексей Ракитин

где его ждёт хорошая работа. После отъезда из Сан-Франциско Даннинг писал ей по несколько писем в неделю, и за минувшие с той поры почти 4 месяца она получила от него порядка полусотни посланий — это толстенная пачка!

Как видим, Исайя Лис настаивал на том, что никаких писем Даннинга, адресованных Корделии Боткин после его отъезда на фронт в апреле месяце, не существовало, но… Очень скоро выяснилось, что начальник полиции Сан-Франциско цинично лгал — Даннинг действительно писал Корделии! И много… Выяснилось это довольно неожиданно — одно такое письмо пришло в отель «Виктория» уже после проведённого там обыска. Администратор это письмо сохранил и передал защите арестованной женщины. Письмо это было отправлено Даннингом в 17 часов 13 августа, буквально за час до того, как он получил телеграмму, извещавшую о смерти его жены. В нём журналист в весьма изысканных [и даже нежных] выражениях сообщал Корделии о своих планах обосноваться в Нью-Йорке и пригласить её туда — это было именно то, что утверждала обвиняемая!

Защита сочла это письмо важнейшей уликой — ведь оно фактически лишало смысла все рассуждения «законников» о мотиве отравления. Ну, в самом деле, для чего Корделии Боткин убивать жену любовника, если тот твёрдо следовал решению разорвать с семьёй и демонстрировал намерение поддерживать отношения?

Опасаясь того, что письмо это будет похищено и исчезнет подобно тому, как исчезли десятки других писем Даннинга, адвокаты скрыли его и на протяжении нескольких месяцев никто не знал о существовании улики. Из дальнейшего хода событий мы увидим, как письмо это будет использовано.

Итак, 28 августа детектив МакВей и эксперт-графолог Карвальо прибыли в Сан-Франциско и были встречены на вокзале толпой журналистов. Слава воистину бежала впереди них. Оба были со всей возможной скоростью доставлены в штаб-квартиру департамента полиции, где прошло совещание с руководством местной полиции и прокуратуры. По результатам этого совещания была выбрана линия поведения стороны обвинения на слушаниях по «хабеас корпус», которые должны были состояться на следующий день.

Они и состоялись. Окружной прокурор уверенно заявил, что обвинение может доказать отправку 18 июля Корделией Боткин по крайней мере одного анонимного письма в адрес Мэри Пенингтон-Даннинг и отправку 31 июля по тому же адресу коробки с отравленными конфетами внутри. Также обвинение докажет приобретение Боткин конфет, начинённых впоследствии ядом. На вопрос судьи, известно ли место и время приобретения обвиняемой яда, Хосмер ответил отрицательно и пояснил, что к настоящему времени проверены все сделки по продаже мышьяка, совершённые в течение июля в границах города Сан-Франциско и одноимённого округа. Работа эта будет продолжена, поскольку яд мог быть куплен в соседних округах.

Услышанного судьёй оказалось достаточно для принятия решения, и он отказал в освобождении Боткин.

Что ж, карты были раскрыты, и стало более или менее ясно, на каком материале обвинение будет строить свою стратегию. Пришло время защите предъявить свои доводы. По рекомендации адвокатов Корделия 31 августа дала развёрнутое интервью газете «The Call», в котором сообщила, что не могла совершать приписанных ей окружным прокурором действий. 18 июля обвиняемая, по её словам, находилась в городе Юрика (Eureka) в 430 км севернее Сан-Франциско. Согласитесь, довольно трудно опустить письмо в почтовый ящик на Маркет-стрит в Сан-Франциско, будучи на таком расстоянии от города… Что же касается отправки отравленных конфет из Стоктона, то 31 июля Корделия действительно находилась в том городе, но чувствовала себя очень плохо и не покидала гостиницу, что может быть доказано опросом свидетелей и её лечащего врача.

На следующий день — 1 сентября 1898 года — начальник полиции Лис и детектив МакВей появились перед Большим жюри округа Сан-Франциско, где дали показания в поддержку обвинению, выдвинутому прокурором Хосмером. В силу особенностей тогдашнего судопроизводства прокурор не стал выдвигать обвинение в убийстве — таковое было сложно обосновывать по формальным признакам — а воспользовался статьёй 347 Уголовного кодекса штата, квалифицировавшей всякое использование почты при подготовке и осуществлении преступления как самостоятельное тяжкое преступление. Эта уловка позволила Хосмеру не касаться судебно-химических вопросов, а сосредоточиться исключительно на пересылке анонимного письма и анонимной посылки.

Нельзя не сказать о двух аспектах, определённым образом повлиявших на всю оценку этого дела. Во-первых, Корделии Боткин сильно повредило негативное отношение к ней пишущей братии. Газетчики всегда писали о ней уничижительно и безо всякой симпатии, думается, что в настоящее время такой тон был бы сочтён недопустимым, но в те годы подобная писанина заходила публике, что называется, «на ура». Газетчиков чрезвычайно раздражала манера Корделии говорить очень правильно и избегать каких-либо просторечных оборотов — так себя в те времена вели либо англичане, либо люди высшего общества, получившие классическое английское образование. Боткин к таковым не относилась, и потому на неё смотрели как на женщину, пытавшуюся казаться той, кем она не являлась. Подобное отношение подкреплялось рассказами Джона Даннинга, любившего к месту и не к месту упоминать, будто Корделия выдавала себя за благородную англичанку, родившуюся в Кембридже и перебравшуюся в США уже после окончания обучения. Мы не знаем, действительно ли Корделия рассказывала о себе подобное, но такого рода сплетни [которые она даже не могла опровергнуть] очень сильно ей повредили.

Заседание Большого жюри округа Сан-Франциско по делу Корделии Боткин (газетная иллюстрация от 7 сентября 1898 года).

Во-вторых, окружной прокурор довольно ловко парировал довод защиты обвиняемой аргументом, предвидеть который было непросто. Дело заключалось в том, что годом ранее [то есть в 1897 году] федеральное правительство провело реформу по оптимизации расходов на почтовое ведомство и, как всякая оптимизация, сказалась эта реформа самым негативным образом на работе низовых ведомств. Руководители почтовой службы увеличили собственные зарплаты, а вот норматив выработки рядовых почтальонов и сортировщиков отправлений вырос кратно. Почтовые участки значительно увеличились, и почтальоны попросту не успевали их обходить ежедневно. Чтобы скрыть от населения этот явный огрех, был изменён порядок принятия почты от почтальонов в узлах связи — теперь почтальоны производили выемку из ящиков не два раза в день, а… через день, то есть в четыре раза реже! Но при этом на все сданные почтальоном отправления ставились штемпели с единой датой. Это означало, что анонимное письмо, на конверте которого стояла дата 18 июля, могло быть опущено в ящик утром 17 числа!

Ловкий аргумент, правда? Только непонятно, как при такой аргументации можно вообще доказывать alibi — всё-таки интервал времени должен быть ограничен какими-то разумными пределами.

Что же касается утверждения доктора Джорджа Террилла, заявившего во время заседания Большого жюри, что он посещал Корделию в Сан-Франциско 31 июля между 15-ю и 17-ю часами и та была действительно сильно больна, то от него прокурор попросту отмахнулся. Аргументация Хосмера была предельно проста — доктор не оставил в своём ежедневнике соответствующей записи и